Конкурсная работа 2024

Елизавета Демьянкова, гимназия, второй курс

– Нет! Нет! Опять неправильно. Но почему, почему? Несмотря на все мои старания, звучит всё равно неправильно, – прошептала я, согнувшись над пианино. Долго ли я сидела или, может быть, не долго, но время шло невыносимо медленно. Я сидела с крепко зажмуренными глазами и сжатыми кулаками. Наконец, отрыв глаза, я посмотрела на пальцы, будто мой строгий взгляд заставит их меня слушаться. Но нет.

Я решила попробовать сыграть заново, но ничего не получилось. Не удавалось сыграть и гамму без ошибок, что меня, наконец, убедило в том, что перерыв был мне необходим. Я медленно опустила крышку пианино и встала.

Квартира была в полном беспорядке: неразобранные вещи, коробки, одежда и неубранные упаковки от мебели занимали всё свободное пространство. На коробках лежали книги и огромное количество папок с нотами. На полу стояли ещё не расставленные горшки, в которых росли цветы любого размера и цвета. Лавируя между коробками для переезда, я шла к кухне, если её можно так назвать! Ведь кухня и гостиная – одна и та же комната, только разделённая на две части книжном шкафом. «Какая удача и даже чудо, что я нашла эту квартиру в последний момент!» – с улыбкой подумала я, допивая кружку кофе. Но как только я вспомнила о завтрашнем дне, улыбка вмиг сошла с моего лица. Я собрала несколько коробок, чтобы перенести их на чердак. Всё что угодно, только бы не думать о предстоящим дне.

Чердак на верхнем этаже здания был тёмным и негостеприимным. Меня там встретил холодный воздух, и по коже побежали мурашки. Мои шаги гулко раздавались в пустом бетонном коридоре, а ветер снаружи выл и задувал сквозь маленькое окошко. Нахмурившись, я заметила, что прошлые жители квартиры оставили несколько вещей на чердаке. Как тогда мои вещи поместятся в таком маленьком пространстве? В одной из стоящих там картонных коробок я заметила картину в деревянной раме. Повернув её, я поняла, что это портрет женщины. Она сидела в элегантном кресле, чуть наклонившись в сторону. Её карие глаза спокойно смотрели вдаль, руки лежали на коленях, держа отрытую книгу. На ней было тёмное платье с длинными пышными рукавами и с высоким воротником, украшенным кружевом. Как заколдованная, я стояла и смотрела на неё. На картине я не нашла ни года, ни имени художника.

В ту ночь мне впервые приснилась она. Мы сидели в гостиной, я – перед закрытым пианино, а она – в своём кресле, читая книгу. Мы сидели в тишине, только слабый шёпот дождя нарушал напряжённую тишину. Я повернулась, чтобы посмотреть на неё, и в тот момент мы взглянули друг другу в глаза. Я почувствовала, как мурашки пробежали по моей коже. Она вежливо улыбнулась, но улыбка не коснулась глаз. Эти чёрные глаза будто смотрели сквозь меня.

Я проснулась в поту. Тут же вспомнила о репетиции и потянулась за часами, чтобы посмотреть, который час. «Я опаздываю!» повторяла я, собираясь в панике. Через некоторое время я стояла перед входом в зал, где уже собрался весь оркестр.

Это была полный провал! Как такое могло случиться? Эта абсолютная тишина перед моим вступлением. Десяток пар глаз, смотрящих на меня, словно вопрошающих, что же не так, почему я сижу и не двигаюсь? Никогда раньше не было так, чтобы я не могла произнести ни слова. Ожидание в глазах сменилось разочарованием, сочувствием и презрением. Все их лица слились передо мной, и комната начала вертеться и сжиматься.

Я не помню, как я вышла на улицу и как добралась домой. Осенний ветер завывал на пустынных улицах. Тучи нахмурились и превратились в тёмное одеяло, окутывающее собой небо. Сквозь них пробивались редкие золотистые нити солнечного света. Когда я открыла дверь в квартиру, меня встретило знакомое лицо. Портрет стоял на кухонном стуле, чуть отвёрнут от стола, как будто встречая меня. Я никак не могла вспомнить, действительно ли я принесла портрет с чердака. Странно. Хотя, если честно, я многое не помню из произошедшего за последние несколько недель. Я двигаюсь как в тумане, все дни и недели сливаются воедино, теряя чёткие границы. Женщина с портрета смотрела вдаль нежным взглядом. Мне показалось, что она меня слушает, а я с ней веду беседу. Я рухнула на стул. Я не понимаю почему, но доброе лицо женщины меня очень сильно расстроило. Грусть бывает разная, но эта терзала меня изнутри, будто просилась, чтобы её выпустили на свободу. Не зная, что с этим делать, я начала рассказывать портрету о репетиции: как я не смела смотреть моим коллегам в глаза, ведь я не смогла сыграть по нотам. Я страшно боюсь их осуждения и не решаюсь с ними общаться. Парадоксально? – Нет. Но так было всегда. Смотреть людям в глаза невыносимо, потому что я ясно вижу, когда в них кроются зависть, ложь и презрение. И я боюсь того, что могу об этом узнать. Нет, лучше уж тогда совсем не смотреть.

В ту ночь меня разбудила мелодия. Звук раздавался из гостиной. Я проснулась, оказавшись за кухонном столом, но не решилась встать, ведь мелодия была так прекрасна. Она наполняла комнату, как бы окутывая меня со всех сторон, проникая внутрь меня. Я чувствовала, как эта завораживающая музыка наполняла меня жизнью, и я не могла двинуться, боясь, что она исчезнет, как напуганная птица, и я опять останусь в одиночестве. Медленно я приподняла голову, как будто мелодия и вправду была птицей, и наклонилась, чтобы увидеть, кто сидит за инструментом.

Это была женщина с портрета, она сидела на краю банкетки. Её пальцы ловко бегали по клавишам. Но, как ни странно, это меня не удивило. Я почувствовала, что эта женщина принадлежит этому дому. Она – за моим пианино, и что так было всегда. Как будто я смотрела на картину, написанную маслом. Вдруг она перестала играть и обернулась. «Теперь попробуй ты, ласточка», – прошептала она со сладкой улыбкой на губах. Я медленно встала и заняла её место, а она села в своё кресло. Улыбка не сходила с её лица. Мои пальцы начали двигаться по клавишам, будто они жили своей жизнью и на самом деле мне не принадлежали. Сыграв одно произведение, – к моему великому удивлению, безошибочно – я продолжала играть, играла ещё и ещё. И всё это время на меня смотрела та женщина. Я, конечно, этого не видела, так как я сидела к ней спиной, но я чувствовала её взгляд. Она смотрела на меня с полным пониманием.

Никогда у меня не получалось так играть, как в те ночи. Довольно быстро у нас повелось так, что она будит меня, а я играю до того, как золотистый свет рассвета не наполнит комнату. Тогда музыка покидает меня, и я опять засыпаю.

Иногда голод приводит меня на кухню, и я себе готовлю что-то простое, хотя, судя по полупустому холодильнику, я понимаю, что выбор небольшой. Иногда я также вспоминаю о том, что надо умыться или расчесать мои длинные иссиня-чёрные волосы. Так проходили дни, недели. Я не знаю, пытался ли кто-то со мной связаться. Телефон умер, и я совсем о нём забыла, и если в дверь стучали, то я не слышала, ведь днём я сплю.

И чем дольше я следовала заведённому распорядку, тем сильнее привязывалась к этому маленькому двухкомнатному миру, тем больше меня пугала мысль его покинуть. Я не могу покинуть даму, которая за это время стала моей самой близкой и единственной подругой. Хотя мы и не ведём беседы друг с другом в привычном понимании, мы разговариваем глазами. В одном её взгляде я могу прочесть всё, что она хочет сказать мне. И она также понимает меня.

Вот почему мысль оставить квартиру для меня стала невыносима…